Смерть в раю

Когда его обнаружили родные, он был бездыханным уже минимум двое суток. Так сказал прибывший на вызов в дом ветеранов на Покуса эксперт. И потому хоронить фронтовика пришлось в закрытом гробу

“НИКТО НЕ МОГ ВСПОМНИТЬ ПРО ДЕДА ЧТО-НИБУДЬ ПЛОХОЕ…”

В редакцию пришло письмо. Несмотря на весь трагизм повода, письмо просто удивительное. Ну потому, что сегодня такое отношение молодых к старикам, даже своим, близким дедам, - редкость великая. Что уж греха таить: не нужны становятся. А тут…

“…Я не могу передать всей той боли, что накопилась у меня в душе. Того отчаяния, которое ее переполняет. Я просто не знаю таких слов. И не могу понять, что мне делать. Хожу как потерянная, и слез нет. Как будто у меня украли кусок сердца. Мой дедушка, Сергей Емельянович Василенко, был ветераном Великой Отечественной войны. Он родился в сентябре 1927 года, в замечательной семье, и всю свою жизнь был верен одной женщине. Нашей бабуле, с которой прожил до ее ухода 45 лет. Соседи наши, все - от мала и до велика - уважали нашего Емельяныча, он всегда был бодрым и деятельным, несмотря на свои годы. Никто не мог вспомнить про дедушку ничего плохого. Он был сильный духом человек, всегда хотел жить и жил, у него была огромная сила воли, и вот - он мертв.

Мы не видели его всего три дня, а приехали… Дверь заперта, в коридоре уже запах, а на вахте говорят, что дома он. Никуда не выходил. А когда мы дверь выбили и вошли, и все увидели сами, нас еще и успокоили: так он ведь ходячий был, а за такими они не смотрят. Но ведь это же - старики! Они сейчас на ногах, а через минуту - упал, и все. Смерть ведь не спрашивает, за кем из них приходить.

Про деда знали, что он болел. Что “скорая” к нему приезжала… И никто не забеспокоился, а вдруг что случилось? Может, стоит постучать? Зайти, справиться.

Два дня его не видели. Ходячий же… За такими не смотрят. Тогда зачем нужны дома ветеранов? Чтобы заслуженные старики принимали здесь смерть, которая их не достойна?

Меня убивает такое отношение. И что? Обращаться в суд, а какой в этом смысл? Что и кому я докажу? И потом, дедуле бы, я точно знаю, это не понравилось. Он никогда никого ни о чем не просил и ни перед кем не унижался. Даже льготами своими ветеранскими и то до конца не пользовался, настолько был щепетильным и скромным.

Но и оставить все, как есть, я тоже не могу. Слишком люблю я своего деда. И не могу успокоиться. Ну неужели, скажите мне, ветеран Великой Отечественной войны должен был умереть, как какая-то бездомная дворняжка? Господи, за что?..”

В воздух это - вопрос, девочка ты наша хорошая. В воздух. И жизнь для всех продолжается. И никто никому ничего не должен. И сама Маша Симоненко, та самая любящая внучка и автор письма, прекрасно это понимает. Просто ей хотелось выплакаться. Не напрягая своих родных, которым и так досталось. Серега, которого в честь деда-то и назвали, старший Машин брат, до сих пор молчит. Это ему пришлось дверь высаживать под вопрос вахты: “А кто ремонтировать будет?..” И Машу потом вызванивать - она и голос его в трубке долго разобрать не могла, так он прыгал. И мама - с давлением. Там зашкаливает… И одна и та же картина перед глазами. Как вбегает, и сразу к кровати, и не узнает отцова лица. Словно их три или четыре сразу на подушке уместилось. Такой отек. И она еще в шоке, сразу и не поверила, что это может быть только он, сбросила одеяло, чтобы взглянуть на руки. Его руки - спокойные, узловатые, не отекшие, и “крылышки” были на месте. У него татуировка такая была, еще со службы в авиации в годы войны на Сахалине. По “крылышкам” Ольга Сергеевна его и определила.

…Как рассказывают, Василенкам такого сына судьба подарила. За несчастье - вознаграждением. Жили тогда молодые у Амура, на стыке его с Чердымовкой, у самого истока Хабаровска. Емельян Иванович в пекарне работал и по печному делу, а Февронья Филимоновна, баба Феня, как ее потом Марья с Сергеем и называли, управлялась по хозяйству. И “небылицы”, что запомнилось, рассказывала. Про то, как до революции служила при барыне, кофей в постель господам подавала, собаку их породистую (со всей округи сбегались поглазеть) выгуливала и сама была у них на посылках.

Ну а в Гражданскую, чем и запомнилась им калмыковщина, молодые потеряли своего первенца, долгожданного сына. Его задавили казаки в печально известную ночь резни, когда вломились в их дом, пьяные в смерть. Большевистское “отродье” искали.

Подсознательно это передалось или как еще, но Сергей, взявший от отца и мужскую силу, и безотказность в работе, и смекалку, никогда не интересовался политикой. И в партию, как ни сватали потом за ударные успехи и потому, что - фронтовик, не рвался. Членом профсоюза - да. Был.

Дома даже карточка осталась. Среди кучи неиспользованных проездных, льготных билетов да удостоверений ударника труда.

Он ведь поздно женился, дочке-то его - всего сорок пять. Даже и не сразу после демобилизации нашел себе пару. Армия ведь сколько лет забрала, он попал в нее совсем пацаном, многие тогда еще ему завидовали, что под самый занавес военных действий. В конце 44-го. Завидовали в том смысле, что - успел на войну. Пусть не на западе, а здесь - с японцами. Но все-таки довелось пороху понюхать.

Тогда этому завидовали. Особенно те, кто годами под призыв не вышел. Их можно было понять.

Восемь лет отходил он в погонах техника боевой авиации. Центр и юг Сахалина, вся эпопея с его освобождением, затем бои на Курильской гряде: самолеты в небе, а они, хоть и без крыльев, но тоже “входили в соприкосновение с противником” на земле. Бывало, и не раз. Казалось бы, в сравнении с той большой войной, которая завершилась в Берлине, эта - на востоке - была для Красной Армии легкой прогулкой. Перед которой и враг сдавался пачками, и километры к заветной цели давались малой кровью. Не верьте, кто скажет, что это так и было.

Две недели - это, конечно, не четыре года терпения и мук. И все же это не тот случай, когда допустимы такие сравнения. И жертвы, и героизм, и горе - вкуса одного. На всю ведь страну тогда стали известными неприступные укрепрайоны японских камикадзе (среди пулеметчиков они тоже были. - Авт.), которые брали наши солдаты. И как Антон Буюклы повторил подвиг Матросова. Поселок потом так и назвали - Буюклы.

Теперь многие и не припомнят, кто это был такой? Как и Гастелло. В авиагарнизоне, названном в его честь, Сергей Емельянович и дослуживал после победы.

Ну а после Победы, как говорил он сам, у него были только две победы. Жена Валя, которую как встретил однажды на танцах в парке культуры и - с первого взгляда навеки приковался. И дочка, которую жена подарила, как на заказ, в его любимый праздник. На 23 февраля. Вот ради них он был готов пойти на любые жертвы. Даже изменить. Место работы, не подумайте чего!

ОН РАЗРЕШАЛ НА ЕГО ЛЫСИНЕ ПИСАТЬ СЛОВО “ЛЕНИН”…

С детсадами тогда была проблема страшная. Маме - на ее главпочтамте - ничего не обещали, но на «швейку», где сад был, требовался наладчик машин. И папочка пошел. В свои “за тридцать” ему пришлось сесть за парту, чтобы окончить ПТУ и получить новую для себя специальность, и без трагедий, без истерик, без разборок, кто в нашем доме - мужчина?! Ребенка устроили, это важнее…

Ольга Сергеевна рассказывает мне про это и тут же хватается за сигарету. Сколько ни “рылась” она в своем окружении, перебирала друзей-подруг, семьи близкие, ну и не встретилось ей почему-то таких отцов. “Мама давала ему деньги на обед, а он ведь не поест, сэкономит и после сада меня - на Амур, в парк, на качели. У других отцы - в пивнушку да козла забить - а мы с моим фонтаны открывать… Разве такое забудешь?”

Ну а какие он сказки сочинял - жаль, что не записывали. Казалось ведь, что - вечный. И всегда рядом будет. Это сейчас все мелочи вдруг из памяти дырявой повыскакивали, как он Марью грамоте учил. Со слова священного - Ленин!.. Усадил к себе на плечи, лысину под солнце подставил, вот и пишу, говорит. Пальцем пока, чтобы без ошибок…

Или как они с ним всю жизнь по пуговкам мерились. На дедовой рубашке. Игру такую придумали… Маша уже в шестой класс пошла, и возвращались они семьей, помотавшись по свету, с Украины домой. И ведь до сих пор помнит, как встречал их на перроне дед. Ни слова упрека, что свалились как снег на голову, едоки, без отца. Ну не срослась у Ольги Сергеевны личная жизнь, зато - дети какие! Так вот. Не успел поезд “спустить пары”, как Марьяна спрыгнула с подножки и со всего разбега бросилась к деду. И повисла на шее, верзила нескладная. Не виделись лет пять-шесть, она вымахала, не узнать. А дед прижал ее к себе и прошептал: ”А что, Маняшка, померяемся на пуговках?..”

…Уже после поминального ужина, когда на следующий день после похорон Ольга Сергеевна стала разбирать отцовы бумаги, она наткнулась на одно уведомление, от которого можно было завыть в голос. Сергея Емельяновича, как оказалось, включали в список очередности на получение жилой площади как участника Великой Отечественной войны. В 2000-м году. Видимо, по случаю очередного юбилея великой победы. В сообщении тогдашнего заместителя главы Железнодорожной администрации говорилось, что ваша очередь, товарищ Василенко, по счету - шестьдесят первая. Ну а по общему списку - только 2139-я.

Просто столько не живут.

Когда отец за этим обращался к власти, он им не говорил. И про полученный ответ промолчал. И про то, что состав семьи своей указал не себя только с женою своей Валентиной Ивановной, на момент получения такого уведомления еще живой, а из пяти человек. С дочкой и внуками. Не потому, что льготу и на них вытребовал. А потому, что так себя и ощущал. Главой своей семьи, как всегда.

…Господи, когда они вселялись в эту развалюху? Дай бог памяти! Отец получал двухкомнатную секцию в этом бараке на проспекте 60 лет Октября, в пятидесятых. Задолго до 60-летия самого Октября и переименования улицы в проспект. Без никаких удобств, с печкой. Вода - из колонки. Всей семьей и носили. Ольга Сергеевна вспоминает, что по детству это было даже здорово: жили большим дружным двором, ухоженным и в яблонях, возле каждой двухэтажки - столики со скамейками, свет был на улицу проведен. Ну а в своих домах, на лестницах и в подъездах, чистота была. Мыли, скребли ступеньки. И коврики всюду лежали.

По сегодняшним меркам - так просто фантастика. Я нашла их адрес и обомлела: это здесь-то почти полвека ветеран войны и прожил? Зашла в их первую квартиру, сыро, влажно, холодно. Хотя вечером топили печку. Стены ведет, проводка старинная и перекрученная вся, как вены, пораженные тромбофлебитом.

- Вот здесь мама умирала, - говорит Ольга Сергеевна, показывая на диван. - От инсульта. Не смогла пережить известия, что отца прооперировали, а мы от нее это скрывали. А когда все обошлось, решили обрадовать…

Тот самый 2000-й год сильно подкосил их семью. Толком ни разу в жизни не обследованный нашими медиками Сергей Емельянович - сразу же угодил под нож. В местной поликлинике, где Василенко был закреплен как ветеран войны, его так успешно вели, что когда в очередной приступ Сергея Емельяновича на “скорой” привезли в третью городскую клинику и просветили на УЗИ, там схватились за голову: язва, запущенная, с тяжелейшей патологией, человек резко терял в весе, есть толком не мог - и этого не заметить? Не забить тревогу?

В его преклонном возрасте, а стукнуло ему уже все 73, выдержать операцию с шестичасовым наркозом - не каждому дано. Лечащий врач в пример его всему этажу ставила: вот это боец! Ни стонов, ни криков, ни жалоб. На вторые сутки после реанимации его потеряли. В палате - обход, а Василенко пропал. Смотрят, телепает тихонько. Сам встал и - в туалет. Неудобно на утку. Нянечек еще просить. Не привык…

Ну а когда его выписали домой, случилось эта беда с Валентиной Ивановной. Две недели промучилась и на Машиных руках умерла. Не переживет, думали. А он держался. Про аккордеон свой вдруг вспомнил. Стал просто клавиши перебирать, что-то на нем пиликать. Все - на работе, он - один. Тоска тоской.

И тогда Марья привезла ему дружка. Маша в “Юнихабе” работает, сменами, допоздна. Ну а у сотрудницы как раз кошка принесла, Маша самого-самого деду и выбрала. Варежкой его брали, а теперь - серьезный кошак.

- Не поверите, но мы никогда от него не слышали такого утробного воя, как в те три дня, когда с отцом это случилось. Думали, до кошки рвется. И уговаривали, и контрасексом… А он чувствовал.

У МЕНЯ ТАМ - АФРИКА. И Я ВПЕРВЫЕ ОТОГРЕЛСЯ

Прошлой весной это произошло. Когда к ним домой вдруг нагрянули дамы из собеса и обрадовали: что, вот, Сергей Емельянович. Мечта ваша и исполнилась. Вам выделяется квартира в доме ветеранов на поселке Горького. Однокомнатная. На первом этаже, за номером 4. Собирайте документы.

Как радовался дед! Хоть напоследок в тепле. Дома ведь всю дорогу - в валенках и штанах ватных, и все равно кровь стыла. А там - со всеми удобствами. Стали собирать бумаги, и тут выяснилось, что у Сергея Емельяновича в легких затемнение. И как бы даже - рак. Ну а с таким диагнозом, вы нас извините… Не хоспис.

Дед, рассказывает Маша, прошел все сеансы облучения, полтора месяца ездил на эти процедуры. И наблюдавший его онколог результатом остался доволен: ничего злокачественного. Но бумаги снова зависли в кабинетах, требовались все новые и новые подтверждения, что он может там жить. Дед уже просто плакал, как маленький. А мы ему говорили - да зачем тебе уезжать? Ты затоскуешь без нас, без Макса (это любимый его кот), а он как уперся. Хоть напоследок, но пожить как белые люди.

И 26 декабря родные его туда и перевезли. И Сергей Емельянович как заново родился: ремонт затеял, выбелил ванную, все окна законопатил. И накупаться не мог… Кому-то смешным покажется, но когда всю жизнь - в баню, за пять остановок, на вокзал, по субботам… Собственная ванная раем покажется. “Ты знаешь, Оля, у меня здесь сущая Африка. Я хоть душой отогрелся…”

Душой - вряд ли. Разрывался на два дома, так и ездили: его навестить, приготовить, холодильник набить, и он - с котом поцеловаться. Шутил так.

Ну а в феврале дед начал сдавать. Ему поставили худой диагноз - аденома простаты. Пошли в отказ почки, мочеточник начал сдавать. “Скорую” вызывали, врача на дом. Маша вспоминает, как в эти она его проведывала: приехала бульону сварить, покормить деда. А он вдруг сел и расплакался, и благодарить начал. Было это как раз через день после 8 марта. Почему точность такая? Для общей картины.

Потому что ровно 11-го Сергей Емельянович, почувствовав себя легче после приема сильнейшего препарата, за который отвалил шестую часть своей пенсии (просто потому, что, как пишет Маша, в предпраздничные дни у врача не нашлось под рукой его карты и бланков для бесплатных рецептов, и ему пришлось покупать лекарство по полному курсу), наведался домой. По такому смешному поводу, что, мол, ты, Оля, снова мне забыла привезти доску разделочную. Чтобы не резал я хлеб на клеенке, крошки не разводил… И уже попрощались, и переговорили обо всем, а он как встал у дверного косяка, так и простоял еще за беседой с полчаса. Будто повод искал остаться. Ольга Сергеевна еще за ним в окно глянула, подумав, какой ведь молодец! Все болит, а он бодрится. На автобус, как молодой, бегом…

А 15-го они с Сергеем приехали. И на вахте, как обычно спросили: “Четверочка дома?..” И выломали дверь. А с настенного календаря последним аккуратно снят листок 12 марта.

…Не могу отказать Маше еще в одной ее просьбе. Этим и закончу.

“У нашего дедушки были старинные друзья, но мы, к сожалению, утратили их адрес. И потому через вашу газету я хочу обратиться к семье Маняхиных, Анне и Михаилу. Уважаемые Анна и Михаил! Извините, но я не знаю вашего отчества… Мы не смогли связаться с вами раньше, чтобы сообщить, что 13 марта умер ваш давний друг Сергей Емельянович Василенко. Скоро у дедушки сороковины. Откликнитесь”.

Ирина Полникова

Источник: Молодой Дальневосточник