«Рукописи не горят»

В Хабаровске хранятся письма Елены Сергеевны Булгаковой

Все началось с обычной застольной беседы. Однажды мы с коллегами ужинали в ресторане с добрым нашим знакомым, хабаровским бизнесменом Александром Полонским. (Звучит даже слегка по-пушкински: «За полночь играли в карты у конногвардейца Нарумова».) Однако - никакого гусарства, никаких Пиковых дам и вообще никаких карт. Просто ужин в «Старом Хабаровске», неторопливая беседа о том, о сем. В частности, о Булгакове и его жене Елене Сергеевне - ведьме Маргарите. Так что мистика, можно сказать, все-таки присутствовала. Хотя бы потому, что Александр Львович вдруг сказал:

- А вы знаете, моя мама была дружна с Еленой Сергеевной. Они переписывались несколько лет, и письма все сохранились.

- Не может быть! - закричали мы. - И ты до сих пор молчал? Неужели настоящие письма? И можно их посмотреть?

Можно. Старые фотографии и факсимиле писем перед вами. Все абсолютно настоящее.

Мама Александра Львовича, литературовед Вера Алексеевна Чеботарева, живет в Баку. В этом городе она родилась, получила в университете образование филолога, вышла замуж за журналиста Льва Полонского, счастливо прожила с ним всю жизнь и написала несколько прекрасных книг. Одна из них - «Рукописи не горят» - о творчестве Михаила Афанасьевича Булгакова. Тут вот что важно сказать: работа была закончена еще в 1972 году, а издали ее только в 1991-м. Когда стало «можно». Когда рецензенты и издатели уже ничем не рисковали.

Господи, как это грустно!

Однако люди, исследовавшие в те времена совершенно непроходные темы и писавшие «в стол», всегда вызывали у меня колоссальное уважение - это, знаете, нужно было иметь мужество. И Александру Львовичу можно только позавидовать: в детстве он вместе с мамой был влюблен в Булгакова. До сих пор «Мастера и Маргариту» помнит наизусть.

А история знакомства Веры Алексеевны с Еленой Сергеевной такова.

Булгаковский роман, как известно, впервые был опубликован в конце 1966 года. И уже весной 67-го Вера Алексеевна приехала в Москву с надеждой познакомиться с вдовой Булгакова - немыслимо было начинать книгу о Мастере, не поговорив с этой удивительной женщиной. Она пришла в журнал «Новый мир», к члену редколлегии этого журнала и известному литературоведу Владимиру Лакшину. К кому же еще? Все культурные ниточки того времени сходились к этому человеку. И попросила телефон Елены Сергеевны.

Лакшин сухо ответил, что не уполномочен давать этот телефон кому бы то ни было. И добавил еще, что она не одинока в увлечении Булгаковым и что «интерес к писателю вызвал паломничество к Елене Сергеевне, между тем она человек занятой и беспокоить ее не следует».

Тогда Вера Алексеевна предложила Лакшину посмотреть свою статью «Булгаков на Кавказе», опубликованную в «Бакинском рабочем». Он пробежал ее и снял трубку. Встреча была назначена. А с Лакшиным сразу произошла удивительная метаморфоза: он стал обаятельным, дружелюбным и улыбчивым. Признал в Вере Алексеевне «свою». Не очередную истеричную окололитературную дамочку, которой приспичило запечатлеть свой восторг. Которых тогда и по Москве, и по стране водилось - пропасть. Дальше - слово Вере Алексеевне:

«В доме у Никитских ворот дверь отворила невысокая, стройная, очень моложавая женщина в длинном шелковом халате.

Я спросила, дома ли Елена Сергеевна.

Это была она…

Мой рассказ о поездке в Орджоникидзе в поисках следов молодого Булгакова вызвал расположение Елены Сергеевны. Выяснилось, что она собирается ехать на Новодевичье кладбище. У меня вырвалось: «С кем?» - «С вами», - улыбнулась она.

В начале нашего знакомства Е. С. Булгаковой было семьдесят четыре года. И тем не менее даже узнавшим ее в этот период становился ясен приподнятый, романтический тон главы о любви Мастера и Маргариты: «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви!..» И чуть далее о Маргарите: «Она была красива и умна».

Более всего в Елене Сергеевне Булгаковой удивляло и привлекало умение радоваться жизни. (Замечу: нравилось это не всем. Недовольным, должно быть, не хватало в ней как раз уныния, обязательного для классического образа вдовы.)

Все приобретало праздничный характер при общении с ней: обед на скорую руку (одно блюдо, но вкуснейшее, по семейному рецепту, приготовленное ею быстро и искусно и поданное на крупных бледно-голубых тарелках с синим вензелем); неожиданное предложение: «хватит работать, едемте со мной к портнихе», и тут же показывались платки, высмотренные в подарочном магазине, и проектировался костюм из них; и предвкушение вечернего спектакля или концерта. Ее радовали цветы, которых ей дарили много и которые всегда в ее доме были свежи и особенно красивы.

Она была легка на подъем…»

А другую женщину, я думаю, Булгаков никогда бы и не полюбил. На кой бы черт ему понадобилась будущая «скорбная вдовица»? Беспомощная и жалкая…

Теперь - о главном. Лучшая книга Веры Алексеевны, как мы уже знаем, была написана и легла « в стол». И то, что она не стала всенародно знаменитой, будучи изданной в 1991 году, - не вина автора. К тому времени творчество Михаила Афанасьевича надежно «приватизировали» московские булгаковеды. Они и на слуху у читающей публики. Но Вера Чеботарева - прошу заметить особо - была первой. И Елена Сергеевна это очень ценила.

Давайте прочитаем с разрешения Веры Алексеевны и ее сына Александра Львовича (мать переслала ему несколько бесценных писем) эпистолярное наследие вдовы Булгакова. Елена Сергеевна, ежели кто не знает, была не только женой великого писателя, но и прекрасным переводчиком с французского.

«Москва. 2-9-67.
Дорогая Вера - можно?

Получила по приезде, вернее, прилете из Прибалтики (30 авг.) Ваши два письма. Подумайте, мы могли бы встретиться, если бы Вы чуть позже приехали туда. Мы с сыном были с 24 августа неделю в Таллине и в Риге. Наоборот. Сначала Рига, потом Таллин. Но как разно мы с Вами восприняли одни и те же места. Я, родившаяся в Риге, знающая ее и в довоенное время (то, далекое), и в послевоенное (уже с 45 - 55 гг.), пришла в отчаяние, увидев, как она (слово неразборчиво. - А. Н.) …., подурнела, стандартизировалась во всех отношениях. И Таллин, от которого я много ждала, разочаровал меня. Только вечером, когда мы гуляли с сыном по пустому старому городу, у меня возникло хорошее ощущение. А днем…

Зато в моем путешествии было много неожиданно хорошего. Повидаемся, расскажу.

….

Если Вы обещаете мне, что это останется совершенно между нами, то скажу Вам откровенно: я ненавижу эту книжку (речь идет о биографии Жорж Санд, написанной Андре Моруа и изданной в Союзе в серии ЖЗЛ. Елена Сергеевна переводила ее ради денег. - А. Н.), ненавижу Моруа и главным образом ненавижу Жорж Санд - с ее похотливостью, ханжеством, с ее беспредельным эгоизмом, самовлюбленностью, многословием, графоманством… Ну что еще, чем еще бросить в нее?»

Прошу прощения за то, что встреваю в разговор двух замечательных женщин, - скажу тут о себе, как о рядовой читательнице. Мне было лет 12, когда я зачитывалась Жорж Санд и плакала над ее Консуэло и, извиняюсь, Индианой. Но в 67-м году я была уже вполне разумной девушкой 19 лет от роду и запрыгала бы от радости, случись мне вдруг прочитать этот отзыв переводчицы. Потому что «Мастер и Маргарита» перевернул к тому времени и мое представление о жизни и о литературе. То есть не стало вдруг совка с его дурным пафосом, испарились куда-то заграничные «бедные, но благородные» героини и прочая псевдоромантическая чушь. Остался только мистический реализм Мастера, который, в общем, и есть настоящий реализм. И настоящая литература.

Мы тогда - свидетельствую - перестали быть советскими людьми. Потому что начали читать Библию (честное слово, Булгаков в спину толкнул), думать о добре и зле и пр. А это добропорядочным советским гражданам было совсем не нужно.

Однако - пес со мною. Я тут вообще ни при чем. Просто в разговор встряла - еще раз прошу меня извинить.

«Делала я этот перевод без любви, все время жалела, что из-за денег (я сидела на мели в то лето) пошла на договор. А у меня было сильное желание переводить прелестные диалоги пьесы Ануя. Я даже сделала по одной картине из двух пьес. Но это было риском - театры могли и не поставить, а насчет издания я и не мечтала. А тут договор.

А почему я говорю по секрету? Чтобы не рубить сук, на котором сижу. Книжка имеет успех, и издательство собирается выпустить ее вторично. Значит - опять денежки. Так что это - между нами!

Вера, дорогая, пишите мне…
Крепко Вас целую.
Ваша Елена Сергеевна». К слову, пьеса Жана Ануя «Томас Беккет» в переводе Елены Сергеевны все-таки увидела свет полтора года спустя в двухтомнике Ануя. Тоже до сих пор нежно любимая многими людьми вещь.

Еще одно письмо Елены Сергеевны:
«Дорогая Вера Алексеевна, очень обрадовалась и Вашему письму, и газете, и копиям писем, в которых многое интересно…. Людей кругом - масса, рассказывать приходится очень много, но ни с кем мне не так легко и хорошо, как было с Вами. В скором времени будут два вечера Булгакова: в библиотеке Академии наук и в Доме ветеранов сцены. Пришлось очень резко поставить вопрос: если ждут моего выступления, то не приду. Хочу быть невидимкой.

Крепко целую. Жду известий. Тороплюсь в театр. Ваша Елена Булгакова». «А в другом случае, - говорит Вера Чеботарева, - признаваясь, что ей не очень понравились ораторы, пишет: «Если бы я не была принципиально против моих выступлений, я должна была бы встать и сказать: вы не слушайте, что они тут вам рассказывают, я расскажу вам, что это был за человек… Но это невозможно».

Навели, называется, хрестоматийный глянец на гения… Кому понравится?

«Елена Сергеевна никогда не жаловалась на здоровье (это опять цитата из книги Веры Алексеевны «Рукописи не горят»). Разговор об этом просто не возникал. Как-то само собой разумелось, что есть более интересные темы. Между тем она была больна. В письмах это проскальзывало. В январе 1968 года она писала мне: «Я уже на ногах, хотя и очень тянет лежать. Но не позволяю себе эту вольность. Людей могу видеть очень мало и понемногу, иначе сразу утомляюсь. Но не теряю - отнюдь! - надежды, что как только наступит тепло, я мгновенно - хвост трубой и начну проявлять если не прежнюю шумную деятельность, то, во всяком случае, готовность с милым человеком куда-то направиться, побродить…»

И вот письмо от Владимира Лакшина. Как бы подводящее итог нескольким, исключительно ярким годам жизни - и своей, и Веры Чеботаревой:

«Москва, 22.III.71 г.
Дорогая Вера Алексеевна!
Рад за Вас, что Вы кончили свою работу о Булгакове. Я за это время не имел случая ничего написать о нем, кроме крохотной заметки для нового издания БСЭ.

Смерть Ел. Сергеевны была внезапна и мгновенна. 16 июля мы смотрели с ней на «Мосфильме» «Бег» (картина ей нравилась) и потом еще долго толковали с режиссерами Аловым и Наумовым. Она была красива, оживлена, как обычно. А 18-го вечером она скончалась в одночасье от сердечного приступа. Я долго не мог пережить эту беду - ее внезапное исчезновение. Она ушла так неожиданно - будто улетела…»

Конечно, улетела. Как иначе могла исчезнуть Маргарита?

А Вера Алексеевна Чеботарева навсегда вошла в историю - как один из самых первых исследователей творчества Булгакова. Добавить к этому нечего.

Я долго думала - как назвать эти заметки? Булгаковская фраза «рукописи не горят» за тридцать лет так примелькалась, что стала казаться даже банальной.

Но, Боже милосердный, они ведь действительно не горят!

Александра Николашина

Источник: Молодой Дальневосточник