Рассматривая очередную работу Мониной, московские издатели чаще всего говорили: ”Очень красиво и очень изысканно. Но вы поймите, народ хочет сегодня не Пушкина, а Микки-Мауса…” И вежливо футболили с ее готовыми сказками. И она просто прекратила тревожить собою занятых людей. Но однажды случилось невероятное. Как в рождественской сказке. Ее эскизы к “Золотому петушку” увидел большой чиновник, по возрасту дед, и, оценив их, он произнес сакраментальное: ”Хочу, чтоб было!” И было. Сдулся ваш Микки-Маус: “Вагриус” предпочел ему тогда наше всё - Пушкина.
ПО СЛУХАМ, КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ ОДНАЖДЫ ПОГЛАДИЛ МЕНЯ ПО ГОЛОВЕ
Как она пришла к жизни такой? Да просто чудная наследственность досталась: папа, Евгений Монин, совершенно замечательный, тонкий, воздушный художник-график, оставил после себя удивительные детские книжки. И дома это было всегда… И ей самой как бы заранее это было уготовано.
- Папа дружил со всеми знаменитыми книжными иллюстраторами своего поколения, и с писателями - тоже. Я этого не помню, но, по слухам, он как-то водил меня в библиотеку к Корнею Ивановичу Чуковскому, и тот погладил девочку по голове. У меня, конечно, никаких впечатлений не осталось, мне было тогда всего ничего, но - семейное предание сей факт уберегло. И кое-кому хотелось бы видеть в этом даже некий знак.
Бог его знает. Может, он и был, тот знак. Гораздо осознаннее я помню другую встречу, с автором “Денискиных рассказов”, Виктором Драгунским. Книжку которого я просто обожала, но по детству дарственной надписи, которую он сделал для меня, особого значения не придала. Да и что я могла в этом понять, в три с небольшим года? А вот недавно сняла томик с антресолей, раскрыла и обомлела. А текст был такой: “Олечке Мониной, моей соседке по веку”. Ему хватило юмора и воображения, чтобы найти для маленькой меня такие слова…
Так что выбора у меня особого не было, с кем и чем соседствовать по веку: пошла в полиграфический институт, на книжный факультет, в студенчестве уже начала сотрудничать с “Мурзилкой” и “Картинками веселыми”, мы все на них когда-то росли…
Однажды отец, человек чрезвычайно деликатный и нежный, за всю жизнь не сказавший ей ни слова критики, просто - никогда, остался Ольгой недоволен. Это был единственный такой эпизод. Акт воспитания. Урок, если хотите. Ей - пять лет. В руках - книжка, солидная, ламинированная. Называется “Животные Африки”, и уголок обложки целлофановой отстал, и захотелось ее поддеть и услышать, какой у нее при этом будет треск…
- Так с книгами не обращаются, - застал ее за этим безобразием отец. И сказал это, не повышая голоса.
И - на всю жизнь, так и осталось: что книга - это святое, это больше, чем предмет культуры.
Когда Ольга впервые сделала Пушкина, свою любимую “Сказку о рыбаке и рыбке”, осознанно, трепетно, придумала и воплотила, то ей и в голову не могло прийти, что при этом и она для кого-то может стать, забавно сказать, но - учителем… А вот встретились в Москве с Сергеем Келлером - замечательным нашим мастером деревянной миниатюры, его персональную выставку устраивал как раз тогда в столице Константин Жуков, директор СКВ-галереи, и Сергей признался, что многие свои работы резал, заглядываясь на Ольгиных старика со старухой и прочую челядь. Приятно, разве нет?
Приятно, что, кажется, рынок наелся дерьма. И тенденции книгоиздательские начали меняться к лучшему, хотя по прилавкам этого пока не скажешь. Вдруг у нас вспомнили, что в стране была прекрасная школа детской иллюстрации, и стали интересоваться, а осталось ли что-нибудь от этого? Осталось. Была бы заинтересованность искать художников.
На выставке Ольги Мониной, которая открывала дни российско-немецкой культуры в Хабаровске, обратите внимание, когда будете смотреть, на свежую михалковскую книжку. “Жил-был Король”, издания “Дрофы”. Сочная такая, красочная. А тоже ведь - практически из запасников.
- Я ее сделала несколько лет назад, покорившись текстом. На мой взгляд, все-таки - авторство внучки Сергея Владимировича, Ани. Он просто ее записал, а сказка - точно Анина. Я сделала ее и - в стол. Издательство, бравшее ее, рухнуло и так далее, и так далее, а я - не боец. Пробивать ничего не могу.
И вот опять случай. Михалкову попала в руки моя работа, и с тех пор, точно часы, раз в месяц, он мне звонил и интересовался: а почему это вы ничего не предпринимаете для издания нашей с вами книжки?.. Ну, что я могла ответить?
- Что проще только новый гимн издать…
- И проиллюстрировать, - смеется. - Хотя дали бы мне, я - с превеликим удовольствием. Развлеклась бы.
- А если б обиделся?..
- Да… Странные пересечения иногда совершает наша жизнь, ведь, как ни странно, но мою родную бабушку очень настойчиво в свое время хотели познакомить с молодым Сергеем Михалковым, они с ней ровесники. Бабуля работала в Московском геолого-разведочном институте с его родной тетей. Но, слава богу, не срослось. А то неизвестно бы по какому пути пошла наша отечественная кинематография!..
ПОЗОРНАЯ ТАЙНА СЕМЬИ РАСКРЫТА ВМЕСТЕ С БУФЕТОМ КАНДИНСКОГО
- Оля, не могу удержаться от вопроса…
- О нашем родстве с Кандинским? Если честно, не очень люблю об этом вспоминать, поскольку есть в этом некая двусмысленность… В нашей семье об этом особо не распространялись, а для меня, моих друзей и знакомых сам этот факт, раскрывшийся в какой-то момент, стал полной неожиданностью. Хотя есть определенное с ним родство: его мама и моя прапрабабушка были родными сестрами.
А история с Кандинским такая: он уехал на Запад и остался, что дало возможность ему не просто остаться живым, но и стать тем, кем он стал в итоге. Но на родине, в культурном обиходе, его просто не существовало. Факт родства открылся где-то в начале оттепели моей маме и моей тетушке. И обе, как и полагается молодым и энергичным дамам, пришли с расспросами к нашей двоюродной бабушке, хранительнице семейных традиций, архива, родословной, всего-всего-всего, что касалось нашей общей памяти. А та, молча выслушав расспросы молодого поколения, поджав губы, проронила: да, родственник, но впредь не советую вам об этом упоминать. Почему? А потому, что он - не-воз-вра-ще-нец! И эту позорную тайну семьи стоит держать в секрете. Спрятать глубоко в шкаф…
Кстати, про шкаф. В их семействе никаких особых реликвий от Кандинского не водилось, кроме, правда, одной. Большого буфета в псевдорусском стиле, с такими круглыми балясинами по бокам и удобной раздвижной доской. Буфет был подарен Кандинскими на свадьбу Олиной бабушке, той самой, которая предпочла Сергею Владимировичу Михалкову простого инженера из обрусевших немцев, Михаила Александровича Прэйса, трагически закончившего свою жизнь в послевоенном Магадане.
- А буфет тот жив-здоров. У меня на даче стоит. Я когда что-нибудь готовлю на той доске, ловлю себя, что и Кандинский на ней уж колбаску точно для себя строгал…
В середине 90-х в Германии отмечали его юбилей. И организаторам выставки пришла в голову симпатичная идея - собрать вместе всех родственников Василия Кандинского, и в Мюнхен из Москвы были приглашены Оля с дочкой Сашей и тетушка родная. И наши пришлись там весьма даже ко двору. Немцы сочли возможным устроить там и Сашин вернисаж: девочке было тогда 10 лет, и по своему художественному дарованию ребенок тянул на вундеркинда. Немцам страшно понравились ее работы черной тушью с совершенно поразительными сценами из жизни животных. Особенно всех взяла ее работа под названием “Переход собак через египетские пирамиды”, на которой была изображена длинная вереница собак - и у каждой было свое выражение лица, а также хвоста и других частей тела. И откуда это в ребенке - спрашивали немецкие товарищи. А вот и от мамы. Ее, помнится, тоже когда-то влекли “Животные Африки”.
МЫ НЕ СДАЛИСЬ БЕЗ БОЯ, ПОВЕРЬТЕ…
Я поначалу удивилась, когда Оля вдруг среди всех приколов и хохм сделала такой длинный и пафосный заход на нечто, как сама она любит говорить, вслед за другом их семьи Юзом Алешковским, брутальное… “Одно из немногих моих жизненных достижений, которым я действительно горжусь, это то, - вздохнула она, - что я записала бабушкины мемуары на магнитофон”. И не стала перебивать. Потому что это редкая штука - такое вот признание. И дорогого стоит.
- В детстве я ее часто слушала, и знала всю ее жизнь, как осталась в войну с двумя детками на руках, как в ноябре сорок первого, когда из Москвы стали выселять всех русскоязычных немцев как потенциальных агентов влияния, и уже пришли с командой из ОГПУ к моей бабуле, и если бы это произошло, то вряд ли бы мы с вами теперь здесь разговаривали, то спас ее простой слесарь ЖЭКа. Который привел чекистам какой-то идиотский, на первый взгляд, довод: да вы посмотрите на ее рязанское лицо!.. А оно у нее, несмотря на непролетарское происхождение, было действительно самым разрязанским. Так они и выжили.
Ее поколение - свидетели века. Они хлебнули всех прелестей Советской власти, под самую завязку. И я теперь знаю, что мою дочь никакими пропагандами не смутишь. Она, послушав родной голос, точно будет знать и что такое “лишенец”, и почему при коммунистах наша бабушка не могла получить высшее образование и даже устроиться из-за своих дворянских кровей на нормальную работу. Сказки не нужны.
- А я вот послушала другую твою “пленку” - мы сейчас поговорим про сольный проект “Малютка” - и подумала, что как бы все к одному: и бабушкины мемуары, и этот сборник застольных, подзаборных, сиротских песен - как глоток хлебного вина на морозе. Чтобы вздрогнуть - и пробрало… Как решились запеть?
- Да это все моя хлестаковщина - взяла однажды да и занялась буйным цветом. Пела я для своих, всегда, в компаниях, за столом. И все меня толкали: запишись, уйдут ведь песни, будет жаль. А ведь если разобраться, то такая музыка, пусть даже попса, но другого исторического периода, очень качественная с точки зрения литературных текстов и мелодий, говорит о том, что наши предшественники понимали толк в жизни. И я понимала, что хорошо бы это все вернуть. Но проще сказать - а когда наша работа в студии началась с сакраментального: в какой будете петь тональности? А мне, стыдно признаться, музыкальная грамота так и не далась, то что оставалось? Отвечать, чтобы впредь мне больше таких глупых вопросов не задавали…
- И классно все вышло. Когда я принесла диск в редакцию, работа закончилась; мы гоняли все песни по десятку раз. Это что-то такое цивильно-кабацкое, с надрывом и сердцем, которое у горла колотится… Слушать, короче, надо. А вот интересно, как в Америке к ним отнеслись? Ведь знаю, что друг вашей семьи Юз Алешковский поспособствовал, чтобы в Нью-Йорке они прозвучали…
- Было дело. В ресторане “Русский самовар” действительно сорвала успех. После плотной дегустации наливок-настоек и прочих братаний уже не вопрос был: ”Петь будешь?” “Буду”, - сказала я и с толковым весьма тапером, которому не надо было объяснять, в какой мы будем находиться тональности, мы и отконцертировали. А потом ко мне выстроилась очередь за автографами, причем посвящения все были почему-то труднопроизносимыми. Подпишите, просит меня одна приятная дама, ваш диск так: дорогому Исидору Эммануиловичу от Ольги Мониной…
Ушла, помню, во славе. И осчастливила неизвестного мне Исидора Эммануиловича.
- Кстати, а как Юз отнесся к исполнению своей “Советской лесбийской”? Хвалил, нет?..
- Он к этому делу подходит чрезвычайно ревностно, кто и как его поет. А тем более такой хит… Но он сказал, что - не брутально, но можно петь И ТАК.
Подготовила
Ирина Полникова
